Революционное выступление моряков “Гангута”

Империалистическая война обнажила все противоречия самодержавного строя. Неудачи на фронте и хозяйственная разруха вызывали острое недовольство трудящихся. С самого начала войны царское правительство запретило деятельность большинства профсоюзов, часть рабочих перевели в разряд военнообязанных и установили для них воинские порядки. Тысячи большевиков были брошены в тюрьмы, отправлены на каторгу и в ссылку. Около 40 % кадровых рабочих, и прежде всего революционно настроенных, было мобилизовано в армию и на флот.
В 1914 г. на Балтийском и Адмиралтейском заводах в Петрограде еще достраивались линкоры “Петропавловск”, “Севастополь”, “Гангут” и “Полтава”.

Экипажи этих кораблей вместе с рабочими устанавливали электродвигатели, трансформаторы и другое оборудование, прокладывали электрические и телефонные линии. “Вся наша команда, — вспоминает бывший матрос с “Гангута” Д. И. Иванов, — быстро сдружилась с электриками, слесарями, кузнецами Адмиралтейского судостроительного завода, прониклась их настроениями и мыслями. Рабочие стали приглашать матросов на митинги и сходки, где выступали представители Петербургского комитета партии”.
В июле, еще до начала войны, рабочие Адмиралтейского завода совместно с путиловцами, балтийцами и рабочими Франко-Русского завода провели политическую забастовку. Среди матросов “Гангута” и “Полтавы” вели пропаганду большевики В.В. Дубровин, С. А. Деменков и Т.П. Малютин.
Министр внутренних дел еще в начале 1914 г. с тревогой сообщал морскому министру о том, что “центры революционной пропаганды во флоте направляют все усилия к проникновению под видом рабочих на строящиеся военные суда партийных лиц и пропагандистов для того, чтобы они, как это было на судах “Севастополь”, “Полтава”, “Гангут” и “Петропавловск”, могли бы вести среди команды планомерную революционную пропаганду”.
Однако подъем революционного движения на флоте, наметившийся в 1914 г., с началом войны затормозился. Это явление отмечалось не только на Балтийском флоте, оно было характерно для России в целом. Значительная часть населения страны поддалась буржуазношовинистической пропаганде, развернутой аппаратом государственной власти, буржуазными и соглашательскими партиями.
На Балтийском флоте война вначале также вызвала национал-шовинистические настроения среди личного состава кораблей и частей. Приказ командующего флотом адмирала Н.О. фон Эссена о начале военных действий был встречен матросами и солдатами криками “ура!”. Матросские массы стремились идти в бой, выражали недовольство неудачами на фронтах и пассивноетью флота, особенно больших кораблей — линкоров и крейсеров, которые почти не выходили за пределы Центральной минно-артиллерийской позиции.
Но империалистическая война не смогла надолго затормозить революционный процесс, наоборот, она привела к резкому обострению классовых противоречий и еще более ускорила созревание революционной ситуации.
На формирование настроений матросов большое влияние оказывали пришедшие на флот по мобилизации рабочие петроградских заводов и особенно призванные из запаса участники революционных событий 1905–1907 гг. и 1910–1912 гг., опытные и закаленные в борьбе члены РСДРП(б). В 1915 г. товарищ министра внутренних дел С.П. Белецкий писал в Ставку верховного главнокомандующего, что с объявлением войны в Балтийский флот поступило весьма значительное число запасных, принимавших участие в матросских беспорядках: “Этот неблагонадежный элемент растлевающе действует на всю массу чинов флота, но устранить этот элемент невозможно по двум причинам: во-первых, потому что флоту нужны обученные люди, и, во-вторых, потому что почти все запасные заражены революционной идеологией и выловить их невозможно, так как им сочувствуют и их укрывают многие другие матросы”. На кораблях стали появляться нелегальные революционные издания и листовки.
Командование флота и жандармерия принимали суровые меры по борьбе с распространением революционных идей среди матросов и солдат приморских крепостей. Революционно настроенных матросов списывали с кораблей за “неблагонадежность” во флотские экипажи и в сухопутные части, готовившиеся для отправки на фронт. Весной 1915 г. комендант Кронштадтской крепости генерал-лейтенант Н.С. Маниковский докладывал главнокомандующему 6-й армией, что в Кронштадте следственная тюрьма, все карцеры, блокшив “Волхов”, превращенный в тюрьму, переполнены неблагонадежными матросами.
Поражение царских войск на фронтах и ухудшение внутриэкономического положения страны летом 1915 г. еще более обострили политическую обстановку на Балтийском флоте. Недовольство империалистической войной, военной службой, ненависть к офицерам постепенно перерастали в недовольство существующими порядками на флоте и государственным строем в стране. Настроения матросских масс приобретали подлинно революционный характер. Так на Балтийском флоте создались благоприятные условия для развертывания партийной работы и роста большевистских партийных организаций.
К осени 1915 г. партийные группы и ячейки возникли на многих кораблях и в береговых частях Балтийского флота. Наиболее сильные большевистские партийные организации в это время были на линейных кораблях “Император Павел I”, “Петропавловск”, “Цесаревич” и крейсерах “Адмирал Макаров”, “Аврора” и “Диана”.
Руководил партийной организацией на “Гангуте” В.Ф. Полухин, не новичок на Балтийском флоте. Ранее он служил на крейсере “Адмирал Макаров”, подписался на сверхсрочную службу, но был уволен с флота в 1913 г. “по неблагонадежности”. С началом войны его призвали из запаса на флот и назначили гальванером на линейный корабль “Гангут”. Чуть раньше В.Ф. Полухина прибыл на корабль член РСДРП(б) К.И. Пронскнй. До призыва во флот он работал на Константиновском железопрокатном заводе и на рудниках Кривого Рога, принимал участие в рабочем движении. Полухин и Пронский развернули пропаганду большевистских идей на корабле, стали вовлекать в подпольную работу наиболее надежных матросов. Местом сбора стала гальваническая каюта. Частыми гостями были матрос Павел Куренков, кочегарный унтер-офицер Григорий Ваганов, матрос 1-й роты Ефим Фадеев, матрос 3-й роты Иван Исачкин, комендор Александр Санников, машинист Михаил Петров и гальванеры Питляк, Ерофеев, Талалаев, Мазуров. На “Гангуте” и других кораблях 1-й бригады линкоров были организованы кружки революционно настроенных матросов. Для большей конспирации они строились по пятеркам. В роте могло быть две-три такие пятерки, не связанные между собой, а иногда даже пять-шесть. Матросы знали только руководителя пятерки.
Однако партийные организации кораблей и береговых частей Гельсингфорса и Свеаборга не были связаны не только с руководящими органами партии, но и между собой. Это подтверждает в своих воспоминаниях один из старейших балтийских большевиков-подпольщиков Н.А. Ховрин, служивший в то время на линкоре “Император Павел I”. “К осени 1915 г. наша подпольная организация была уже довольно многочисленной, но нас беспокоило отсутствие связи с другими кораблями и базами”.
На флоте назревала революционная ситуация, и все острее вставал вопрос об объединении разрозненных ячеек на кораблях и в частях, об организации надежной связи с руководством большевистской партии в целях сплочения революционных сил и предотвращения стихийных выступлений матросов отдельных кораблей.
Первыми на Балтийском флоте против жестокого обращения и произвола офицеров, плохих условий быта и пищи в сентябре 1915 г. выступила команда броненосного крейсера “Россия”. С корабля списали 16 матросов, в том числе руководителя большевистской организации Т.И. Ульянцева. Но разгромить большевистскую организацию корабля не удалось. Вскоре ее возглавил Л.П. Чубунов.
Решающим событием в жизни Балтийского флота, еще раз показавшим необходимость объединения партийных организаций отдельных кораблей и береговых частей, установления надежной связи с Петроградским комитетом (ПК) РСДРП(б), явилось революционное выступление моряков линейного корабля “Гангут” в октябре 1915 г.
Из донесения командующего флотом Балтийского моря В.А. Канина главнокомандующему войсками Северного фронта Н.В. Рузскому о волнениях, на линейном, корабле “Гангут” 22 октября 1915 г. Секретно
“Доношу Вашему Высокопревосходительству, что 19-го сего октября вечером на линейном корабле “Гангут” произошли беспорядки, предлогом для которых послужило недовольство команды пищей. Принятыми на корабле личным составом мерами беспорядки в тот же вечер были прекращены”.

Что же на самом деле скрывалось за скупыми строками донесения, в котором события на линкоре “Гангут” командующий флотом Балтийского моря В.А. Канин именовал “беспорядками”?
В сентябре и октябре 1915 г, линкор “Гангут” стоял на бочках на внутреннем Свеаборгском рейде Гельсингфорса. Команда корабля снимала защитные противоторпедные сети, которые оказались малоэффективными против современных торпед, значительно снижали скорость корабля и ухудшали его маневренность. 17 октября во второй половине дня строевой матрос 3-й роты И. Михайлов, неся вахту у корабельной рынды, вытащил из кармана бушлата какую-то бумажку и стал ее читать. Когда матрос закончил чтение и сунул бумажку за голенище сапога, к нему быстро подошел лейтенант Б.Г. Кнюпфер, который все время наблюдал за ним. В этот же момент из боевой рубки вышел вахтенный офицер лейтенант А.Н. Королев. Быстро сообразив в чем дело, Михайлов строевым шагом подошел к вахтенному офицеру, вынул из-за голенища бумажку и четко доложил; “Ваше благородие, кто-то сунул мне в карман бушлата эту бумажку”. Королев взял бумажку, прочел ее, а затем показал лейтенанту Кнюпферу. Оказалось, что это написанная печатными буквами листовка, в которой матросы 2-й бригады линейных кораблей призывали к забастовке 1-ю бригаду.
Посовещавшись, оба офицера быстро скрылись в соседнем люке. Через 15–20 минут Михайлова вызвали в каюту командира корабля капитала 1 ранга Кедрова. Там уж находились ревизор корабля, старший офицер и лейтенанты Королев и Кнюпфер. На столе перед Кедровым лежала листовка. “Как попала к тебе эта листовка?” — сразу же последовал вопрос командира корабля. Михайлов повторил то же самое, что доложил вахтенному офицеру. Допрос продолжался более 2 часов, но матрос упорно стоял на своем. Утром следующего дня Михайлова в сопровождении двух конвоиров посадили в шлюпку и отправили на блокшив № 3, который служил плавучей тюрьмой.
О появлении листовок на линкоре показали также на следствии матрос Безруков, фельдфебель Понурин, боцман Комиссаров и унтер-офицер Хандриков. Но сами листовки следствию представлены не были, куда они исчезли так и не установили. Так как большевики выступали против неподготовленных стихийных действий, можно предположить, что листовки исходили от анархо-эсеровских элементов, которых в то время было много на линейных кораблях 1-й и 2-й бригад. По-видимому, листовок на корабле было немного и с ними не успели ознакомиться все матросы. Поэтому связывать выступление моряков, происшедшее через несколько дней, с появлением листовок, призывающих к открытому бунту, нет оснований.
После этого случая офицеры корабля, встревоженные появлением прокламаций, стали проявлять еще большую жестокость по отношению к матросам, но добились совершенно противоположных результатов.
19 октября с утра на “Гангуте” началась погрузка угля. В предутреннем тумане к борту линкора пришвартовались баржи, груженные углем. Команда корабля поротно разошлась к отведенным расписанием местам погрузки. На кормовой башне заиграл духовой оркестр, начался аврал по погрузке. Часть матросов спустилась в трюмы баржи и засыпала уголь в большие шестипудовые мешки, окантованные тросом. Мешки с углем подтаскивали к огромным люкам в палубе баржи, в которые с линкора опускали специальный стальной трос с петлями. На трос нанизывали 15–20 таких мешков, а затем эту своеобразную гирлянду медленно выбирали корабельной электролебедкой. Мешки тяжело ложились на палубу, и матросы быстро опорожняли их в угольные ямы. Над кораблем и баржами стояло облако черной пыли. Она попадала в глаза, забивалась в нос и горло. Часть угля грузили вручную. Для этого с палубы корабля на тросах спускали специальные беседки, на них грузили мешки, и затем поднимали наверх.
Сменялись угольные баржи у борта линкора, надрывно гремел оркестр. Уставшим людям казалось, что авралу не будет конца. Уже закончилась погрузка на линкорах “Император Павел I” и “Петропавловск”, стоявших рядом. Наконец заполнились и угольные ямы “Гангута”, раздалась команда: “Закончить погрузку угля, начать большую приборку!”.
Бачковые, помывшись первыми, по сигналу: “Команде ужинать!” выстроились в очередь у камбуза за ужином. По традиции, давно установившейся на флоте, в день погрузки угля на ужин выдавали более вкусно приготовленную пищу. И в этот день уставшие, наглотавшиеся угольной пыли моряки ожидали, что на ужин приготовят макароны с мясом, но на камбузе была сварена надоевшая всем гречневая каша с постным маслом. Матросы, столпившиеся у камбуза, зашумели, раздались выкрики: “Не брать кашу!”.
Дежурный по камбузу унтер-офицер Солодянкин начал уговаривать матросов не шуметь и получать кашу. Тогда к нему подбежал матрос В. Лютов и, бросив под ноги бачок с кашей, с раздражением заявил: “Ты, шкура, не уговаривай нас, а иди и докладывай: кашу есть никто не будет!”. Остальные матросы с пустыми бачками разошлись по кубрикам, чтобы рассказать о случившемся своим товарищам.
Унтер-офицер Солодянкин немедленно доложил о происшествии вахтенному начальнику, а тот — старшему офицеру линкора старшему лейтенанту барону О.Б. Фитингофу, который срочно пришел на камбуз. К этому времени там уже столпилось около двухсот человек. Барон сам попробовал кашу и, обращаясь к окружавшим его матросам, начал их убеждать: “Братцы, каша очень вкусная, берите и ужинайте!” В толпе вновь начался ропот, послышались выкрики: “Жри ее сам, дракон!”. Барона О.Б. Фитингофа назначили на корабль вместо спокойного, уравновешенного капитана 2 ранга Д.Д. Тыртова, которого сразу невзлюбил новый командир корабля Кедров, и тот вынужден был подать рапорт о списании с линкора. С приходом барона служба матросов стала еще труднее. За малейшие нарушения сажали в карцер, ставили с винтовкой на башню на несколько часов, как говорили “стрелять рябчиков”. Начало процветать рукоприкладство. Фитингоф постоянно рыскал по внутренним помещениям линкора, выискивая запрещенную литературу.
На этот раз поняв, что его уговоры не подействуют, старший офицер Фитингоф доложил об отказе от пищи командиру корабля. Капитан 1 ранга Кедров, собиравшийся к съезду на берег, не раздумывая, приказал: “Кашу выбросить за борт, на ужин ничего больше не выдавать!”. Через несколько минут после доклада командирский катер лихо отвалил от правого трапа, и командир отбыл на берег.
Гудящая масса нехотя разбрелась по жилым палубам и кубрикам. Слышались возгласы: “Долой немцев с флота! Давай ужин!”.
Ровно в 20 ч в соответствии с корабельным распорядком началась вечерняя молитва на церковной палубе. К огромному удивлению корабельного священника отца Никодима на молитву собралась чуть ли не вся команда. Отец Никодим со страхом заметил, что собравшиеся необычайно возбуждены. Назревал стихийный взрыв, последствия которого было трудно предугадать. И без того взбудораженных матросов подогревали анархисты и эсеры, предлагавшие немедленно захватить корабль.
Большевики разъясняли матросам всю бессмысленность такого необдуманного выступления и его пагубные последствия.
Когда вся команда ушла на молитву, в левом кормовом каземате противоминной артиллерии собрались члены большевистской организации линкора и актив из числа революционно настроенных матросов. В.Ф. Полухин, руководивший подпольной большевистской организацией “Гангута”, всеми силами стремился сдержать стихийный порыв моряков и предотвратить их выступление. “Без определенного порядка, без конкретного плана действий мы не сможем ничего сделать, — говорил он, — захватим оружие, офицеров задраим в кают-компании, а дальше как?” Но договориться о конкретных действиях так и не удалось. Закончилась молитва, барон Фитингоф, отдав распоряжения, вышел. Раздалась команда, повторенная десятками боцманских дудок: “Разойдись! Койки брать!”. Но матросы шумели и не расходились. Офицеры корабля, совещавшиеся в кают-компании, направились на церковную палубу.

В это время в каземат, где заседали большевики, с криком ворвался гальванер матрос Ерофеев: “С церковной палубы офицеры матросов по кубрикам разгоняют, а вы здесь баланду травите!”. Все присутствующие вскочили и побежали за Ерофеевым на палубу. Но было уже поздно. Предотвратить стихийное выступление команды не удалось. В бурлящей матросской массе слышались возгласы: “Бей скорпионов! Долой немцев! Давай ужин!”. Услышав крики, барон Фитингоф быстро возвратился и пригрозил команде карцером. Команда не выполнила приказание: “Койки брать!”. Матросы с криками хлынули на верхнюю палубу.
Мичман П.Е. Шуляковский попытался задраить дверь на церковной палубе, но этим еще больше возбудил взбунтовавшихся. Едва он успел спрятаться за дверь, как разъяренная толпа уже промчалась мимо него по коридору с криками: “Долой немцев! Да здравствует Россия!”.
Дежурный по низам доложил Фитингофу о новой вспышке недовольства и гнева среди матросов. Командирам рот и их помощникам было приказано любыми средствами задержать матросов и не выпускать их на верхнюю палубу. У пирамид с оружием был выставлен усиленный караул из числа надежных унтер-офицеров. Инженер-механик капитан 2 ранга А.К. Тон срочно отбыл на катере в штаб бригады линкоров. Когда офицеры приблизились к церковной палубе, матросы уже неслись лавиной по трапу, ведущему на верхнюю палубу. Их действиями никто не руководил. В столпившихся офицеров полетели куски угля, поленья дров, металлические предметы. Самым опасным был момент, когда группа матросов направилась к кают-компании, около которой находились пирамиды с винтовками. На верхнюю палубу уже прорвались около 400–500 человек.
Вахтенный начальник лейтенант Королев вызвал наверх караул, отдал приказание зарядить винтовки. Караул занял место на левом срезе у трапа. Но до открытых столкновений дело не дошло. Старший офицер барон Фитингоф в разгар волнений выхватил заряженный револьвер, однако перепуганные офицеры уговорили его убрать оружие. “Стоило ему выстрелить, — вспоминал участник событий B.C. Лемехов, — и у нас был бы второй “Потемкин”.
Офицеры корабля, оправившись от первого испуга, прибегли к испытанной тактике — вступили в переговоры с матросами. Им нужно было выиграть время, заставить команду повиноваться и отделить зачинщиков беспорядков от общей массы. Накал постепенно спадал.
В 23 ч на корабль вернулся командир линкора капитан 1 ранга Кедров. Фитингоф встретил его у командирского трапа и подробно доложил о событиях, происшедших в его отсутствие. Не заходя в каюту, Кедров приказал свистать всех наверх и построить команду во фронт по большому сбору. Послышались заливистые свистки боцманских дудок, привычные окрики фельдфебелей. Матросы выстроились вдоль бортов линкора. Кедров обошел строй, а затем много говорил об измене, долге перед царем и отечеством, трудностях военного времени. В этот момент к линкору подошел катер с командующим эскадрой вице-адмиралом Л.Б. Кербером. Вот что записал по этому поводу в свой дневник начальник разведки штаба командующего Балтийским флотом И.И. Ренгартен: “Приезжает на “Гангут” Кербер. Вбежав на трап, дает в морду фалрепному, орет что-то непонятное и гневное команде, стоящей во фронте, и уезжает”. Наконец командир линкора приказал распустить команду и выдать матросам на ужин чай, мясные консервы и хлеб. После ужина матросы разобрали койки и разошлись по своим кубрикам. Волнения прекратились.
В ночь на 20 октября В.Ф. Полухин вновь собрал большевиков “Гангута”. Он еще раз настойчиво разъяснял MatpocaM, что условия для восстания не созрели, что выступление было преждевременным, поэтому нужно сохранить революционные силы и партийную организацию линкора. На случай предполагаемых допросов и арестов выработали четкую тактику — отказываться от дачи показаний, на все вопросы отвечать: “Спал, ничего не знаю”.
Экипажи кораблей, стоявших на рейде рядом с “Гангутом”, хотели поддержать гангутцев, но большевики, понимая преждевременность восстания, сумели удержать их от выступлений. Решающая роль в этом принадлежала партийной организации линкора “Император Павел I”.
На следующий день 20 октября линкор “Гангут” продолжал стоять на внутреннем Свеаборгском рейде. На корабле проводились обычные работы и занятия в соответствии с распорядком дня. Здесь же на рейде на штатных местах якорных стоянок (как и 19 октября 1915 г.) находились броненосный крейсер “Рюрик” под флагом командующего флотом, линейные корабли “Петропавловск”, “Полтава”, “Андрей Первозванный”, “Император Павел I”, крейсер “Аврора” и минный заградитель “Амур”.
В этот же день на “Гангут” прибыл командующий флотом вице-адмирал В.А. Канин. Команда линкора вновь выстроилась по большому сбору и выслушала речь о верности присяге, о чести русского воина, о войне. Затем роты развели по кубрикам и приказали офицерам — командирам рот — находиться с матросами. Началось разбирательство.

Приказом командующего флотом была создана следственная комиссия в составе контр-адмирала А.К. Небольсина (председатель), капитана 1 ранга А.Г. Бутакова, капитана 2 ранга А.П. Зеленого, капитана 2 ранга В.И. Руднева и полковника А.А. Мартьянова, которая 21 октября 1915 г. прибыла на линкор “Гангут” и приступила к дознанию. После допросов по указанию комиссии 22 октября 1915 г. было арестовано 95 матросов команды линкора “Гангут”. Всех под конвоем взвода матросов с броненосного крейсера “Рюрик” на катерах отвезли в Свеаборгскую крепость.
При отправке конвоиров с “Рюрика” часть команды собралась на юте и криками пыталась воспрепятствовать посадке десантного взвода в катера. После этого выступления 28 матросов крейсера “Рюрик” также были арестованы и впоследствии преданы суду.
Катера с арестованными гангутцами направились к Свеаборгской крепости и ошвартовались у Комендантской пристани. Здесь их ожидали солдаты караула, наряженного от гарнизона крепости. Под их конвоем моряков с “Гангута” отвели в казематы Северной батареи № 1 ожидать отправки в Кронштадт. Наиболее активные участники выступления (29 матросов) содержались в отдельном каземате.
На случай возможных беспорядков на батарее № 1 находилась постоянная тройная смена караула с двумя пулеметами, установленными у дамбы и на правом фланге батареи. В числе арестованных находились и руководители большевистской организации линкора “Гангут” В.Ф. Лопухин и К.И. Пронский.
Опыт подпольной работы и тщательная конспирация помогли В.Ф. Полухину избежать суда. Командование флота и следственная комиссия не смогли доказать его принадлежность к большевистской партии, но как неблагонадежный он был разжалован из унтер-офицеров в матросы и переведен вместе с другими участниками выступления в Архангельский дисциплинарный полуэкипаж. На севере он продолжал свою революционную деятельность. Унтер-офицера 1-й статьи артиллерийского электрика К.И. Пронского тоже разжаловали в матросы и перевели в Архангельский дисциплинарный полуэкипаж. По подозрению в революционной деятельности с линкора “Гангут” был списан еще один большевик-подпольщик М.А. Афанасьев. Впоследствии он принял активное участие в Февральской и Октябрьской революциях, в ночь с 25 октября 1917 г. штурмовал Зимний дворец, а затем участвовал в подавлении мятежей юнкеров в Петрограде, сражался на фронтах гражданской войны.
Но раскрыть большевистскую организацию линкора “Гангут” царской охранке так и не удалось. В 1916 г. ее возглавил большевик комендор А. Санников.
Вот что писалось в заключении следственной комиссии под председательством командира 2-й бригады, линейных кораблей контр-адмирала А.К. Небольсина по делу о беспорядках на линейном корабле “Гангут” 24 октября 1915 г.
"… Обращаясь к вопросу о причинах возникновения 19 октября беспорядков на линейном корабле “Гангут” комиссия считает, что расследование дела не установило, чтобы беспорядки были результатом выполнения выступления, задуманного какой-нибудь организацией…”.
25 октября 1915 г. арестованных на эсминцах доставили в Кронштадт для предания военному суду. Прибытие арестованных гашугцев в Кронштадт крайне взволновало гарнизон крепости и команды стоявших там кораблей.
Из донесения начальника Кронштадтского жандармского управления В.В. Тржецяка главному командиру Кронштадтского порта Р. Н. Вирену от 3 ноября 1915 г. о настроении матросов Балтийского флота в связи с волнениями на линейном корабле “Гангут”.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.